Восемнадцатого мая исполнилось 70 лет со дня депортации крымских татар - драматического события, оставившего глубокий след в новейшей истории. Весь двадцатый век оказался особенно «богат» на неслыханные трагедии, большинство из которых так или иначе были связаны с массовой гибелью людей. Возможно, именно этот размах и страшные цифры погибших - в частности, в ходе двух мировых войн - как бы затмевают страдания и отдельно взятого народа, и отдельно взятого человека. Однако историческая память и осознание человеческого горя не дают нам права ни забывать о прошлом, ни судить о большей или меньшей значимости того, что привело к столь ужасающим последствиям. Депортированные народы столкнулись с огромной исторической несправедливостью, которая, как и всё, что ведёт к страданиям и смерти, ставит под сомнение само существование людей, бросает вызов их праву на жизнь.

Почему это произошло, почему такое вообще было возможно, в нашем современном сознании, мягко говоря, не укладывается. Тот же горький вопрос  - и тем же историческим личностям - справедливо может адресовать, впрочем, и множество людей по всей России, потерявших близких во время репрессий 1930 гг., чьи предки, волею военных судеб, оказались на оккупированных территориях, кровью «искупали свою вину» в штрафбатах... Это те люди - самых разных национальностей - которые, живя с нестерпимой болью в сердце, десятилетиями пытались доказать, что ни их родные, ни их семья, ни их народ врагами не были.

Так что же это было? Единственно возможный ответ сейчас, при всей его банальности и избитости, - это черта того, непостижимого в своей жестокости,  времени. Это наше общее трагическое прошлое, которое сегодня может стать для нас либо ценнейшим историческим опытом, объединяющей силой, либо превратиться в вечный камень преткновения и повод для вражды и раздоров.  

В настоящий момент Россия  - на самом высоком уровне - демонстрирует понимание огромной важности верной оценки тех событий.  Это отражено в «крымском» обращении президента В.В. Путина: «Да, был период, когда к крымским татарам, так же, как и к некоторым другим народам СССР, была проявлена жестокая несправедливость. Скажу одно: от репрессий тогда пострадали многие миллионы людей разных национальностей, и прежде всего, конечно, русских людей».

Интересно, что «мировое сообщество» в целом - в отличие от России, которую оно считает всё более «недемократической» - лишь приближается к осознанию того, что такое расправа одного человека, или государства, над другим. Видимо, ни две войны начала века двадцатого, ни катастрофа холокоста, ни более поздние, локальные «эпизоды» геноцида, имевшие место во Вьетнаме, Восточном Тиморе, Камбодже и Южной Африке не стали достаточно убедительными примерами для стран, ныне представляющихся центрами мировой демократии.

Иначе как объяснить совсем недавние бомбардировки Югославии, Ирака, Ливии, «маленькие победоносные войны» - с использованием беспилотников -  в Афганистане и Йемене? Так, например, на долю некоторых ливийских городов - таких как Сирт и Бани-Валид - пришелся удар, равный, по оценкам экспертов, «10-ти сталинградам». В иракском городе Фаллуджа, где в ходе натовской кампании по свержению Саддама Хуссейна применялись бомбы с обеднённым ураном, раковые заболевания - в том числе и у новорожденных - встречаются в десятки раз чаще, чем в целом по стране.

Возникающее после подобного «освобождения» государство, при кажущейся внешней «независимости», как правило, лишено истинной самостоятельности, поэтому, в итоге, может и «не состояться», превратившись в «нейтральную территорию», ресурсы которой будут принадлежать вовсе не местному населению.

Демократия в таких «новых» странах также имеет весьма специфический характер: нынешняя ливийская власть, например, «легитимизировалась», расправившись со своим бывшим лидером, Муаммаром Каддафи. При этом, «приверженность демократическим идеалам» нового ливийского правительства у Запада не вызывает и тени сомнений - возможно, потому, что ранее уже был создан и сходным образом «узаконен» прецедент средневековой казни Саддама Хуссейна.

Реальная власть в Ливии, однако, сейчас находится в руках не «демократически избранного» правительства или парламента: она принадлежит многочисленным группировкам, которые, после свержения Каддафи, действуют, по оценкам западных правозащитных организаций, «жестоко и безнаказанно».

К такому положению дел привело «заигрывание» властей с «экс-революционерами»: им выплачивается денежное довольствие за участие в «Революции 17 февраля», им позволено брать в осаду правительственные здания в тот момент, когда в парламенте идёт голосование по закону о «политической изоляции» всех тех, кто «сотрудничал» с прежним режимом, к их услугам, по мере надобности, прибегают и парламентские фракции, перенося свои дебаты из политического измерения в квази-военное.

Неизбежно напрашивается печальная аналогия с последними событиями на Украине: если те, кто сейчас находится у власти в Киеве, и дальше будут поощрять фашистские организации, наподобие «Правого сектора», то «ливийский сценарий» - во всей своей полноте - разыграется и здесь.

Ещё один немаловажный аспект этого катастрофического сценария - судьба неарабских меньшинств в «новой» Ливии, их прав, свобод и национального статуса: амазигов и туарегов. Амазиги (или берберы), представители исконного населения всей северо-западной Африки, выступившие против Каддафи во время ливийской «арабской весны», теперь вынуждены прибегать к крайним мерам, чтобы хотя бы обратить на себя внимание нового правительства, пришедшего к власти при их поддержке. Требуя признания своего национального языка, а также более широкого участия в работе органов законодательной власти (в частности, Учредительного собрания, занимающегося созданием новой Конституции), амазиги захватывают нефтяные разработки и бойкотируют выборы. Однако все их усилия до сих пор остаются тщетными - в том числе и потому, что страна, фактически, распадается на три исторические провинции: Триполитанию, Киренаику и Феззан, и правительство, видимо, упорно не желает включать такую ценность, как право народа на самоопределение, в свой демократический арсенал.

Представители другого неарабского меньшинства - туареги, как правило, имеющие корни в Мали и Нигере, после «революции» были вынуждены спешно покинуть Ливию по двум причинам: поддержка Каддафи и тёмный цвет кожи. И то, и другое было поставлено им в вину всё теми же «экс-революционерами», видимо, решившими «вспомнить» времена правления Муссолини, при котором в Ливии были построены концлагеря.

Лишившись рабочих мест, дохода и защиты, которые они имели при Каддафи, туареги решились на создание собственного «государства-мечты» на севере Мали - Азавада, что, однако, привело к весьма печальным последствиям: уже более-менее «очерченный» и почти воплощенный Азавад захватили исламисты «Аль-Каиды», и, как известно, потребовалось вмешательство французских войск, чтобы приостановить создание эмирата на этой территории.

Остаётся лишь удивляться тому, что все эти сценарии - в том числе и фашистский - разыгрываются уже в XXI веке, когда человечество, как кажется, должно было бы осознать ценность и реальное (а не идеологизированное и выхолощенное геополитическими интересами) значение демократии. До недавнего времени мы пытались утешать себя мыслью, что всё это происходит где-то там, в странах «третьего мира», и что наша цивилизация - в любом случае - гораздо выше культурного багажа «диких» кочевых племён. Для очень многих из нас они останутся «примитивными», даже если их история в десятки, если не в сотни раз длиннее нашей, а вся жизнь проходит в условиях, лишь немногим более пригодных для человеческого существования, чем, например, лунный пейзаж.

Важен, однако, не этот увлекательный для некоторых спор о том, кто кого и в чём превосходит. Для того чтобы научиться жить в дне сегодняшнем, когда глобализация, хотим мы того или нет, стала реальностью, нужно внимательно проанализировать характер взаимоотношений между народами, культурами и цивилизациями, особенно если они взаимодействуют в пределах единого государства.

###

Турция - безусловно, одна из самых многонациональных стран в мире - и сейчас решает вопрос национального единства при помощи ассимиляции, хотя, конечно, намного «мягче», чем прежде. Ещё во времена Османской Империи иммигранты были обязаны изменять свои имена и фамилии, чтобы получить право проживания на турецких землях, даже если исповедовали ислам и имели «исламские» имена.

Так, например, в городе Дюздже на севере страны, где ещё в конце девятнадцатого века массово селились черкесские переселенцы из Российской Империи, этот факт смены фамилий до сих пор присутствует в повседневной жизни людей. Семья с турецкой фамилией Немлиоглу (Nemlioğlu), чьи предки были выходцами из Адыгеи, пытается «не забыть» свою исконную фамилию, Нэмэрк(ъ)о, указывая её на памятниках своим умершим родственникам. Надписи, что интересно, делаются и на принятой в Турции латинице (Nemerko), и на кириллице, которая используется в адыгейском языке. Получается, что прожив всю жизнь под «турецким псевдонимом», человек всё же может быть похоронен под своей настоящей фамилией, хотя и это чревато бюрократическими проблемами, вроде очевидных расхождений в документации.

Турецкие законы также обязывают иностранок, выходящих замуж за местных жителей, брать фамилию мужа, иначе свидетельство о браке оказывается недействительным.

Вопрос с признанием национального языка меньшинств, в свою очередь, неразрывно связан с признанием самого факта существования этих меньшинств. Логично было бы, например, придать курдскому статус второго государственного языка, учитывая численность курдов, проживающих в Турции (особенно в юго-восточных районах, граничащих с Сирией). Однако до самого недавнего времени самоназвание народа, «курды», успешно замещалось понятием «горные турки».

Несмотря на то что сейчас официальные турецкие власти «не против» курсов национального языка и создания культурных центров в общинах, в повседневной жизни ведущая роль всецело принадлежит именно турецкому языку. Это само по себе лишает другие языки перспектив признания, использования и развития в обществе, и приводит к тому, что потомки иммигрантов третьего-четвёртого поколения уже совсем «не помнят» язык, который был родным для их предков.

К такому выводу приходит, например, Филиз Тутку Айдын, автор диссертационного исследования на тему: «Пример национализма в диаспоре: крымские татары в Турции». Один из главных вопросов, который ставит Айдын, касается самоидентификации крымских татар, проживающих в Турции, как, собственно, «татар», или «крымских турок», учитывая тот факт, что они «глубоко интегрированы в турецкое общество и разговаривают, в основном, по-турецки», а также, хотя и «сохранили «воспоминания» о Крыме, активно задействованы в политической жизни Турции». Более того, Айдын указывает, что готовность к ассимиляции крымских татар, в разное время иммигрировавших в Турцию из России, обусловлена исторически и основана на идеологии пантюркизма, заложенной Мустафой Кемалем Ататюрком еще в начале двадцатого века, в период создания и становления Республики.

Впрочем, гораздо более наглядное и красноречивое подтверждение сохраняющейся социо-политической тенденции к ассимиляции обнаруживается в названиях культурных центров крымских татар в Турции: ни в одном из них слово «татары» не встречается, есть лишь «крымские турки» (напр., «Istanbul Kirim Türkleri Kültür ve Yardimlasma Dernegi»).

Интересно также и то, что лидеры общин крымских татар в Турции имеют турецкие имена, и предпочитают давать интервью международным телеканалам (вроде катарской «Аль-Джазиры») на турецком языке, а не на крымскотатарском, даже если суть беседы касается национальных чувств. Кажется, что возможность выступления с речью, пусть и краткой, на родном языке была бы отличным поводом продемонстрировать свою национальную гордость, однако Джелял Ичтен, глава «Ассоциации крымских турок», предпочитает политкорректно обходить острые языковые углы, позируя на фоне турецкого флага, стоящего рядом с крымскотатарским.

Современная позиция России, с другой стороны, снимает эту проблему унизительных для национального самосознания крымских татар компромиссов «переведённой» самоидентификации и «пересаженного» языка: крымскотатарский, имея статус официального, теперь будет открыто преподаваться в школах по всему Крыму, получит гораздо более широкое распространение и пространство для развития, чем мог бы предложить любой, даже самый современный, культурный центр.

Стоит также отметить, что Россия, понимая всю важность вопроса национального и культурного самоопределения, предпринимала попытки восстановить историческую справедливость в отношении крымскотатарского народа и ранее, в 1989 г., когда Верховный Совет СССР принял Декларацию «О признании незаконными и преступными репрессивных актов против народов, подвергшихся насильственному переселению, и обеспечению их прав».

К сожалению, крымские татары, устремившиеся на историческую Родину из Средней Азии, не смогли в полной мере воспользоваться своими восстановленными правами, поскольку Крым всего лишь через несколько лет оказался под властью «независимой» Украины, предпочитавшей, как показало время, просто игнорировать крымскотатарский народ на протяжении последних 23 лет.

Вместо того чтобы с должным вниманием отнестись к нуждам крымских татар, продемонстрировать хотя бы внешнее понимание того, что самым насущным для них является земельный вопрос, и помочь им в воссоздании своей Родины - на исконной, исторической территории - украинские политики стали говорить о «незаконности самозахвата» бывших колхозных участков. Интересно, что «категорически» против «самозахоплень» , т.е. «самозахватов», высказывался ещё в 2008 г. и нынешний премьер-министр Украины Арсений Яценюк. При этом, конечно, нет никаких гарантий, что подобное циничное отношение к главным потребностям крымскотатарского населения как-то изменилось бы в нынешних политических условиях на Украине, т.е., если бы не произошло воссоединение Крыма с Россией.

Депортация, безусловно, является огромной и страшной трагедией, которую невозможно обойти, забыть, поскольку она уже запечатлелась не только в исторической, но и в генетической памяти крымскотатарского народа. К сожалению, память очень многих народов, имевших долгое соприкосновение, до краёв наполнена как радостными, так и трагическими событиями: стук колёс поезда, увозящего в неизвестность, вечно звучащий в памяти одних, вторит топоту копыт, гудящему пламени и крикам полонянок в памяти других. Однако, если неизменно подходить к взаимоотношениям с позиции обмена историческими ударами, потенциально закреплёнными в генетической памяти, это вряд ли приведёт к рождению полноценного будущего.

Гораздо уместнее будет почтить память тех, кто ценой своей жизни отстаивал саму возможность такого будущего, будущего без уродств и мутаций, замешанных на «неблагополучной» исторической генетике, будущего для всех. Это и станет лучшей данью подвигу, совершенному теми, чьи имена увековечены на памятнике на Ялтинской набережной, рядом с именем Амет-Хана Султана, лётчика-испытателя, дважды Героя Советского Союза, во время Великой Отечественной войны совершившего 603 боевых вылета и сбившего 49 вражеских самолётов.

Наверное, главным уроком для нас, живущих сейчас, должно стать то, что мир возможен, только если все стороны будут искреннее стремиться к нему. И, выстраивая лучшее будущее, о котором мечтали наши предки, не станем забывать вечные слова «великого русского мусульманина» Исмаила Гаспыралы (Гаспринскго): «Было время, когда отношения человеческих индивидуумов не знали иного регулятора, кроме грубой силы, но ныне, слава Богу, немалую роль в этом отношении играют правда и совесть».

Елена Дорошенко