Дед Абдула

Оба моих деда воевали в Великую Отечественную войну. Абдула, папа моего отца, пал на полях сражений осенью 1941-го под Ленинградом. Вернее, так сообщили его родным тогда, во время войны. Он похоронен в Новгородской области в братской могиле. Об этом нам сообщили немцы ровно десять лет назад, они просто передали архивы, в которых аккуратно было написаны фамилии и имена солдат и красных командиров: когда и каким военкоматом был призван, кто ранен, кто убит, кто где похоронен...

А жене и детям деда Абдулы в 1941-м отправили всего-то «Пропал без вести». Хотя рядом с дедом воевали его односельчане, крестьяне из соседних сел, знакомые из районного центра - они-то точно знали, как «пропал» рядовой Абдула Амиров. Подразделения тогда в спешном порядке формировали по принципу: не важно, откуда ты, на каком языке говоришь, вот тебе винтовка - вперед, на врага, и ни шагу назад.

Кто-то из них потом рассказывал, как они лежали в окопе с моим дедом то ли под бомбежкой, то ли под минометным обстрелом в лесу. Фашисты не жалели мин и снарядов - обстреливали вдоль и поперек. Падали раскуроченные ели, взмахивая пахучими ветвями. И в этот момент дед мой сказал:

- Эх, сейчас бы эти дрова в мой двор к Махикамал (жене) и детям! Столько дров вокруг! Столько добра!

Дед знал, что говорил. Он был крестьянином из Башкирии, из бескрайних оренбургских степей, где дрова всегда были в цене.

А вскоре он пал на поле боя. Говорили, пуля пробила его грудь насквозь.

Воевавшие в ту войну ветераны рассказывали, как они покидали деревни и села в Новгородской области, а вдоль дорог оставалось много раненых советских солдат - покалеченных, просивших, умолявших забрать, - ведь свои же, из одной деревни, из одного района. На русском, татарском, башкирском, украинском, чувашском: «Заберите, а то убьют»... Но нельзя было даже выйти из строя. Командиры - те сразу могли расстрелять и только говорили нам: «Никакой помощи! Отступаем!»

«Как-то раз мы оставили русскую деревню, по обочинам корчились наши солдаты - перебинтованные, раненые. Но приказ есть приказ - уходим. Через полчаса за деревней наткнулись на наших. Давай обратно, вернулись, отбили деревню. А вдоль обочин наши, советские солдаты - только перебитые фашистами», - говорил один старик.

Я запомнил, как одна старушка - уже по прошествии сорока лет после войны - не могла простить односельчанину того, что он не помог ее мужу. Тот остался умирать вот так же у дороги: ему разворотило живот, он держал свои кишки руками и просил «Забери... Убьют».

«Я не мог вытащить его - расстреляли бы», - оправдывался односельчанин того солдата перед старушкой. «Мог бы и сам погибнуть вместе с ним, хоть стыдно тебе не было бы», - отвечала она и привычно приносила ему по утрам молоко.

Дед Гайнутдин

Их, малолеток, взяли прямо на станции крупного железнодорожного узла Саракташ - воровали консервы с эшелонов. Взяли четверых. Следак попался не то чтобы добрый, он просто предложил: либо штрафбат, либо восемь лет лагерей. Двое выбрали лагеря, дед с товарищем - штрафбат. Он сам был свидетелем тех лет коллективизации. Он посчитал, что с войны можно вернуться, из лагерей - нет. Слишком много односельчан не вернулись из Сибири - чуть ли не полдеревни здоровых, крепких, трудолюбивых джигитов. Считай, сила аула.

Воевать начал, когда война катилась на Запад. Попал под Кенигсберг. Шли первыми в атаку. Кричали: «За Родину! За Сталина!» Кто был ранен, того списывали - «смыл позор кровью». Кто был жив - кидали снова в атаку.

Зашли мы, вспоминал он, как-то в деревню. Со мной был башкирский паренек, он всегда обращался ко мне уважительно - Гайнутдин абзый. Паренек зашел в один дом, а потом быстро выбежал оттуда: «Дай каску! Котелок дай! Сейчас меду поедим!» Набрал он целую каску меду, и мне протягивает:

- Держи! Выгоним фашиста - и вспомним детство.

Только сказал он - и тут же падает замертво. Точно между бровей попал фашистский снайпер, только красная точка и видна. А в руках у меня каска с медом. А если б на его месте был я - расстояние-то всего метр?..

В другой раз сбили мы самолет. Спрыгнул фашистский летчик, а мы его уже окружили. Мы знали, трогать его нельзя, даже бить нельзя - под трибунал пойдешь. А фашист издевается, лихо сбрасывает куртку, достает портсигар:

- Иван, сигарет хороший, Германия! Бери, Иван!

Пока подошли особисты, летчик успел показать нам обмундирование: «Тут железо, Иван, тут батарея - ой, тепло, Иван!» И унты у него были - на лисьем меху.

И вот в марте 1945-го побежали в атаку. Кричим: «За Сталина!» Бежим. «За Родину!». Один из нас плачет, другой лежит, боится смерти. Поднимаем! Бежим!

И тут я падаю. Никакой боли. Поднимаюсь - снова падаю. И только тут вижу - по ноге струится кровь. Не хочу верить, не может этого быть! Встаю и падаю. А комиссар кричит: «Айсулов, что за шашни?! Бежать! За Сталина!»

Подбегает казах, такой дед почти что был, проштрафился где-то, вот и попал к нам. Очень туго перевязывает мне ногу и кричит: «Жат, балам, жат!» («Лежи, сынок, лежи»!). И дальше бежит. И тут началась адская боль. Кричу от боли! А наши уже убежали вперед в сторону Кенигсберга. Один я в поле - рядом убитые, а мне, 16-летнему, умирать неохота. Слышу - кто-то кричит, кто-то из своих: как ты там? Значит, не один я тут, на этом поле. А ночью санитары забрали меня.

Он промучился год в полевых госпиталях. Пролежал в Варшаве. Почему-то очень часто дед Гайнутдин вспоминал варшавский вокзал.

После полутора лет мучений, в ноябре 1946-го, вернулся домой.

На той самой станции, где его поймали с консервами, его встретила мама. Он - уже инвалид. Но на обеих ногах.

«Я сразу сказал врачу-еврею: "Горло режь, но ногу не отдам!"». А врач отвечает, нога тебе покоя давать не будет всю жизнь, давай ампутируем. Но дед отказался.

Дед Гайнутдин умер недавно. Он был последним солдатом Великой Отечественной в нашей деревне. Ничего странного - он ушел на войну в 16 лет. Самым молодым.

 

Главный редактор портала «Россия для всех» Р.Амиров

 

Вернуться к сюжету >>